voronxxi (voronxxi) wrote,
voronxxi
voronxxi

Categories:
  • Music:

СМЕХ

Дед Басин мрачно смотрел, как последний житель деревни, собрав пожитки, отбывает в города.
Теперь Басин останется тут один. Один среди темных дворов и изб, чью жизнь он помнил последние тридцать лет. Как они строились, как обживались, как бурлили жизнью, и как покидались. Хоть он никогда и не был здесь своим никогда, он помнил их всех, каждого. Память у него была такая - долгая. Всем тут был Басин чужим, кроме его Мани, а Маня тут была местная. Манина семья в колдунах всегда числилась в этой деревне, да и сама Маня не чужда была знахарству. Живая, умная, с большими руками, всегда говорящая загадками, всегда помогающая людям на свой ведьминский лад: то погадает кому, то корову от сглаза отговорит. Потому он и женился на ней – вдове с тремя детьми. Она всегда его чувствовала правильно, всегда знала, как сгладить его одержимость. Хотя полностью излечить не смогла. Давно уже Маня померла, а Басин никак отпустить ее не мог, вот и жил все эти годы в умирающей северной деревеньке. Егерьствовал по лесам, охотой промышлял, рыбачил. Одержимый колдун – так про него слух шел по всему округу. Боялись его. А ему что? А ему все равно. Да и правда была это.

Обычным Басин никогда не был. Даже когда в детском доме жил в послевоенное время, все ребята его чурались. Вроде б ничего такого не было в нем: не урод, тихоня, заикался немного, а вот было в нем что-то такое, от чего его «чудиком» дразнили, а то и похуже. Ровесники дразнили, а ребята постарше и били. Особенно один старался, Юраха, как увидит Басин, так кричит: «Да что такое, Басин, как ты идешь, так сразу дать тебе по морде хочется». И давал, и не раз. А один раз вообще с постели вечером вытащил за дверь на улицу, и давай лупить за то, что, вроде бы Басин, хлеб где-то хранит. Двое пацанов держали Басина, а он его кулаками по морде лупил, и все спрашивал: «Где хлеб!? Где, отвечай». Тогда это и случилось с Басиным в первый раз. Он так Юраху тогда ненавидел в этот момент, так ненавидел, что от ненависти начал смеяться. Да так странно, гортанно, не своим голосом, сумасшедшее, одержимо… Ребята аж отшатнулись от Басина, отпустили, бросили в грязь под дождь. Он и вправду был тогда страшен. С разбитыми губами, весь в крови, мокрый и безумными глазами… «Фу, одержимка!» - сказал Юраха, и попятился к стене здания… и в этот момент ему на голову упала черепица. И убила. Никто, конечно, не смог доказать связи, что это именно Басин виноват, да и весь детдом считал, что Юрахе это по заслугам. Тот многих ребят в страхе держал.

И лишь Басин знал, что Юраха правду сказал: Басин именно тогда стал одержимым… Или просто тогда оно впервые вылезло из него наружу. И не раз с ним это случалось и после. Стоило ему разозлиться по-настоящему на кого-то, впасть в ярость, так этот смех гибельный прорывался из самых глубин его существа и карал ненавистного Басину человека. То сторож, схвативший Басина, когда тот воровал яблоки в садах, и жестоко отхлеставший мальчика прутом, оступился и упал головой об пень, то шкаф упал на директора детдома, дравшего его за уши за драку… То кондуктор, поймавший Басина, ехавшего зайцем в автобусе, выпал в случайно открывшуюся дверь на полном ходу. Стоило Басину позвать изнутри это чувство ненависти к людям, это чувство ничтожности человечков, осмеливавшихся его, Басина, унижать, отчитывать, бить, как где-то там в солнечном сплетении рождался смех, который выходил через него наружу, как вырывавшийся зверь на цепи, выскакивает в приоткрытые ворота и облаивает прохожих, кусает, а потом возвращается обратно в конуру; выходил с болью, пронзая острыми иглами сердце Басина, оставляя его опустошенным, холодным и спокойным.
На самом деле, Басину было трудно с этим смириться. Он не был обозленным в действительности и не желал людям зла. И эти прорывы физической ненависти, после которых каждый раз кто-то либо калечился, либо погибал, были ему мучительны до судорог. Вначале он пытался это контролировать, ненавидел себя за слабость, панически боялся, что кто-то вдруг внезапно вызовет в нем этот новый приступ дьявольского смеха. А потом принял просто. Устал бороться, и принял. Решил как-то для себя, что такова его участь, его испытание. В бога он не верил искренне, да кто тогда верил в бога? Богомольники всякие, позорные. Но где-то было у Басина чувство, что все не так уж и просто, как говорят ученые, что что-то такое есть, а что – он тогда в юности решил не думать. Это потом ему Маня многое объясняла, объясняла, убедила его, что есть Бог, что не денешься от этого никуда. На пальцах доказывала это, как дважды два.
А тогда Басин был один: без Мани и без Бога, и решил, что эта гибельная способность его, одержимость, не должна против случайных людей работать, мало ли кто его разозлить мог. Пусть, - решил Басин, - она против врагов работает. И записался после интерната сначала в армию, потом в погранучилище поступил, на границе служил: горячих точек на планете всегда хватало. Когда война началась в Афганистане, он, будучи лейтенантом, сразу туда попросился. А что ему? Он давно проверил, что пули будто огибают его. Всех вокруг косят, а его огибают. И стоило ему вызвать смех свой, как ненавистный враг сразу сдыхал. Правда, это не всегда работало: работало только когда человек слышал, как Басин вырывает из своего сердца его гибель через каркающий лай смеха. Там, в Афгане, Басин почувствовал, что не только ненависть может инициировать Смех, а злое торжество, предвкушение гибели тех, кого он заранее намечал как врагов. Перед сном он всегда думал о врагах. А потом ждал – изо дня в день ждал, гася нетерпение, когда враг будет достаточно близко, чтобы услышать его басинское проклятие смехом. И потом смотреть, как из раза в раз оно сбывается.
Когда война кончилась, и его уволили в запас с одним ранением в ногу, Басин обнаружил, что оставаться нелюдимым в большом городе гораздо сложней, чем в армии. Поэтому он ткнул пальцем на карте в какую-то деревню при Онеге, и уехал туда.
Ехал он тогда и все ждал чего-то. Именно тогда, когда Басин курил в тамбуре поезда, который нес его в новый дом, он обратился к нему, к тому, кто существовал в его солнечном сплетении все эти годы, в первый раз вот так, как к боевому товарищу. Он представил, как светится густой чернотой что-то в его груди, пульсирует, ожидает, и сказал ему мысленно, мол, что ты все разрушаешь, тварь ты неведомая, хотя, спасибо, конечно, столько дерьма мы с тобой с этого света убрали, а вот сотворить что-то живое полезное, можешь? И почувствовал как оно там замерло, а потом зашевелилось снова, будто вопрошая: чего ты хочешь? И Басин сказал ему: жена мне нужна, хорошая для меня. И густота вдруг будто полилась по его венам, по артериям, забурлила в голове, застучала с каждым ударом сердца, перехватывая Басину дыхание, пока не вырвался у него – нет, не смех, смешок. Будто пена пошла горлом был этот смешок… а Басин услышал будто слово, будто кто-то шепнул ему сразу во все клетки тела: сделано. И отпустило.
И только Басин начал ругать себя за выдумку и мракобесие, как дверь в тамбур открылась и вошла женщина, улыбающаяся, белозубая такая, складная, синеглазая. Глянула на него, в глаза и сразу на грудь, и, будто все увидев, сказала: «Ого, а у нас тут бесом одержимый солдатик едет!? Куда едешь, служивый!?»
А это Маня и была. Из известного рода колдунов местных, из колдуньей деревни, куда, как раз Басин и ехал. И дом ее оказался рядом с тем, что ему выделили. И, конечно, оказалось, что долго врозь жить у них не получилось. Басину было все равно, что у нее трое детишек от прежнего погибшего на лесоповале мужа. Так и остался он там навсегда. Детей у них не было. «Твой чертяка никогда не позволит», - сказала Маня. И отпаивала его травками, откармливала заговоренными пирогами, на убывающую луну в колодезной воде купала, амулеты делала из коры ели и ключей без резьбы, но только приглушить смогла. А может, это просто близость ее сработала тогда, ее мягкость к нему и терпение. Жили они вполне хорошо, никогда не ссорились между собой. Те годы Басин считал счастливыми: жил он с Маней, и с Маниным Богом. Пока жива она была, почти никто не погиб, не пострадал. А как померла, так… так вот и оставался Басин чужаком в редеющей деревеньке: без Мани, и с призраком Бога. Мрачнел, зарастал бородой и дурными мыслями, седел и даже начал выгуливать свой Смех. От одиночества и отчаянья ему все худо было, так он стал ходить в лес, ловить зверя на капкан, и выпускать Смех на зверя. Ненадолго, но ему легчало. Но лес в Прионежье не совсем пустынный, кто-то видел его, кто-то слышал. Одержимым его уже вслух стали называть. В общем, деревня опустела не без его участия: мало кому захочется жить рядом с таким.
И вот за Михалычем сын приехал. Михалыч – заядлый охотник, не хотел до последнего уезжать, хотя в Москве у него сын, а в Подмосковье дочь – оба звали отца жить с ними. С Басиным он вежливо здоровался, но старательно избегал. И вот неделю назад, видимо, странный рок, преследующий Басина, опять сыграл свою роль, и всегда сдержанный Михалыч не сдержался, и пнул Бурку, басинского пса. Бурка – дворняга из тех, самых противных, визгливо облаивающих всех прохожих, ласковая только к хозяину, конечно, была невыносима. Басин курил на крыльце и почти с удовлетворением смотрел, как она, рыча, облаивает проходящего Михалыча, кидается ему под ноги. Она б не укусила его, просто выделывалась перед Басиным. Но Михалыч вдруг как взял да и пнул псину, а та, скуля, убежала под крыльцо, униженно поглядывая на Басина. И Смех вышел: внезапно и жестко, пронзя горло Басина привычной болью. Так, для вида вышел, будто решил показать Басину, кто из них двоих главней. Михалыч оступился и упал неудачно, сломав ногу. Басин помочь ему хотел, но тот только кричал на него, так и ушел, держась за штакетник. А сегодня сын за ним приехал и увез.
И вот стоит Басин на своем крыльце и смотрит, как в вечерние сумерки, скрываясь за сорванными ветром листьями, удаляется последняя надежда Басина на то, что он переживет эту зиму. Не то, чтобы Михалыч что-то значил для Басина, просто присутствие его в деревне, свет в его окне по вечерам, это была тоненькая преграда между Басиным и его бесом. А теперь… теперь их теперь двое тут – Басин и Смех. И интуитивно Басин знал, что этот темный сгусток в груди торжествует, потому что давно этого ждал. Потому что с самого начала он хотел именно Басина, его душу, его существо.
Басин вернулся в дом, и вдруг такое отчаянье его взяло от всего, от всей его жизни, что он закричал: «Да изыди же ты, тварь поганая, изыди, наконец!»
И тут вдруг его как отбросило к стене, ударив его спиной, и выбив весь воздух из легких, и Басин увидел, как что-то вылетело у него из груди, будто граната у него разорвалась там, и вылетело прям в кухню. Свет в кухне замигал и погас. Люстра над столом едва светила, и качалась непрерывно, будто ее кто-то раскачивал.
Басин добрался до дивана и, тяжело дыша, на него сел. Хоть он крепкий, но так летать в его возрасте все равно уже… непросто. На противоположной стене был Манин портрет, молодой Мани, такой желанной до сих пор. Вот была бы она сейчас тут…
- Она тебе бы не смогла помочь. Слабая была, – раздался голос. Из темноты кухни медленно и вкрадчиво ступая вышел человек. Сначала Басин не сообразил, а потом понял, что человек этот был копий его самого, только глаза его были будто в тени, черные такие глазницы, полные внимательной чертоной. И когда он говорил, во рту черно было.
Человек сел за стол, между Басиным и портретом Мани. И качающаяся тусклая люстра будто стала еще тусклее.
- Ну что, Басин, - сказал человек хрипло. – Решим между нами, наконец? А?!
Басин прекрасно понял, кто это. Сразу. Эта хрипота в его голосе… она будто всю жизнь звучала в его голове.
- Ну, решим. Что надо-то?
- Тебя, Басин, надо. Тебя, – захихикал Смех. Противно, тухло захихикал.
- Хрен тебе.
- Да нет. Не хрен. Не хрен. – Люстра над столом внезапно зависла в крайнем положении, а Басин почувствовал, будто прирос к дивану. – Решить ты должен сейчас одну вещь. Жалеешь ты или нет? Говори. Время пришло.
- О чем жалею? – не понял Басин. Смех изобразил удивление на своем странном лице, и дышать Басину стало полегче.
- Ну как же?! Обо всех, кого мы сгубили. Все в мой мешок пошли. А-хахах! Все-е! Тяжелый мой мешок от всех них. Вон они стоят, видишь?! – он показал пальцем в сторону темной кухни. И вдруг Басин увидел, что кухня полна народу. Стоят тесно, все с пустыми глазницами, талибы, бандиты, все, абсолютно все, кого он ненавидел и сгубил, и впереди всех Юраха. Стоят молча, плечи опущены, и непонятно, спят или смотрят на него.
- Чего жалеть-то. Отребье, – сказал, внезапно задохнувшись, Басин. Горло перехватило от горечи, что вот ими отсчитывается его жизнь. Не удачами или счастливыми моментами, а вот ими…
- А ты подумай, Басин, подумай. – Завилял Смех, вдруг поднимаясь, обошел стол и сел рядом с Басиным. – Смотри оно как. Если ты не жалеешь, никого, значит, я тебя победил, значит, ты мой, и заберу я тебя прям сейчас. А ты, Басин, ого-го, какой силы человек, ты даже не знаешь, какой ты. Я тебе всегда мешал самого себя узнать. Ты вот один больше всех их взятых вдесятеро по силе! А вот заберу тебя и стану сильнее в тысячу раз, их всех тогда отпущу. А если жалеешь… Ха-ха-ха! То я все равно победил. Значит, всю жизнь я заставлял тебя под мою дудку плясать, и ничего ты не добился, а они вот все мои будут. Не такая добыча как ты, конечно, но сильней я все равно буду, а тебя оставлю тут гнить одного. И покоя тебе и после смерти не видать, потому как будешь ты жмых гнилой! А-ха-ха! – Басину было отвратительно видеть, как на его собственном лице разворачивается такая злоба, такое злобное торжество, что захотелось врезать по нему, захотелось, чтобы как всегда вышел из него этот смех и убил бы его на месте.
- Но, но! – заулыбался черным провалом Смех. – Не выйдет. Ты сейчас букашка против меня.
Басин встал и налил себе воды из графина: всегда себе воду колодезную в графине отстаивал – еще Маня такой порядок повела. Редко пил из него, но всегда у него свежая вода стояла. И вот сейчас налил себе и помянул Маню взрывом любви и горечи: вода будто остудила ему пылающее нутро, будто омыла сердце, и сняла тревогу.
- А если возьмешь меня, что будет?
- Троих таких как ты людей смогу занять, и выпить как тебя! А потом больше и дальше. Вот ты думаешь, будто только букашки хотят жить, только вы, творенья теплокровные, божьи, духовные, выживать желаете?! А нет! И такие, как я жить хотят. И живут, существу-у-у-ют.
- Да какая у тебя жизнь!?
- Да вот, какая есть! Хочу быть не один на Земле, хочу, чтобы сотни, таких как я существовали. И так и будет, неважно, что ты решишь! Так и будет. – Смех пританцовывал какой-то уродливый танец, будто его ломало под неслышимую музыку.
Басин вздохнул, и взял из серванта сигаретку. У него был запас тех, что ему еще Меня крутила. Он их берег и курил только по самым важным дням. Сейчас был такой, и Басин взял две, и пошел на крыльцо. Он мог курить и дома, ведь жил один, никто б не упрекнул его. Но он не хотел нарушать Маниного порядка. Она всегда говорила, что в доме дым открывает щели злу. Басин в это не верил. Но курить на крыльце – это было как с Маней поговорить. Молча.
На улице почему-то было не темно. Может, светало уже? Может, времени много прошло, а он и не заметил? Холодный воздух и дым сигаретки охладили голову Басину.
«Врет демон», - подумал Басин. – «Не так что-то. Мутит воду. Если не жалею о содеянном, убьет – говорит, и сильнее за мой счет станет. А жалею, оставит живым, но всех этих заберет. А что мне до них?! Случайных людей мало было. Скажу, наверно, что жалею. Пускай убирается, а я спокойно жизнь доживу».
Подумал только и вдруг увидел, как по двору на трехколесном велосипедике своем Федюнчик катается. Глазницы черные, рот открывает, улыбается.
- Ох, – только и выдохнул Басин.
Федюнчик был затаенной болью Басина. Он был младшим сыном Мани. Когда-то она в районный центр поехала по каким-то делам, а детей на Басина оставила, ненадолго, недели на две, но он едва справлялся. Федюнчик и был вот такой как раз в то время, пятилетний малыш. Он вообще слабый был, болезный. В тот день он особенно капризничал, никак успокаиваться не хотел, ревел так, что довел Басина до бешенства. Не выдержал Басин и хохотнул злобно. А Федюнчик испугался, да в сараюху забежал. Сарайчик тот аварийный был, Басин его снести хотел, а вот тут как мальчик забежал, так крыша и рухнула. Нет, Фенюнчик остался жив, только головой немного тронулся после сотрясения, приступы у него потом были, эпилепсия, долго не зажился, лет в двадцать с небольшим помер. Маня после него тоже как раз лет через пять ушла. Басин все надеялся, что Федюнчик сам, что это не его вина…
- Твоя, Басин. Наша. – Раздался шипящий голос за спиной. – Показываю тебе, чтоб ты понял. Какой ты был слабый. А я сильный. Если ты жалеешь, Басин, а я уйду, силу твою заберу. Все рухнет на тебя, и это тоже. Мне так приятней даже будет. Если ты…
- Как ты силу мою заберешь? Не понял. Ты сказал – сила моя, и только со мной забрать сможешь.
- А-а-а. Поймал. Поймал. Нет, не заберу. Но пользоваться ты ею не сможешь. Что могу – доступ перекрыть. И перекрою. Думай, Басин, утро скоро. Нужно до утра решить, а то я сам решу.
И вдруг Басина прорвало. То ли сигаретка сыграла, толи свежий воздух, но он почувствовал, что черт виляет. Что есть и другой вариант. Третий. А может, и больше. Но именно этот ему пришел в голову по вдохновению.
- Слушай, ты. Как там тебя…? А вот не знаю я, жалею я или нет. Всю жизнь я тебе служил, ничего не было, кроме этого… того, чтоб я только и старался, чтоб никто случайный не пострадал. Только этим все время и жил. Не могу я сказать точно.
- А так нельзя-а-а! – стал тянуть черт.
- А можно. А вот слушай. А дай-ка ты мне еще лет тридцать. Вот для себя. Чтобы я понял – жалею ли я о том, что мы делаем. В мире там, в политике бардак какой твориться, дерьма много всплыло, давай еще погуляем – только теперь так, чтоб я знал, что я делаю, а!?
Лицо беса сморщилось к носу, будто он думал.
- Не знаю, Басин, заманчиво, да-а. Но старый ты уже…
- Так сделай меня молодым. Или не под силу?
- А-а-а. Да-а. – Заулыбался бес. – Под силу, под силу. Не мне, а тебе. Но я знаю как, а ты нет. Новые возможности мне даешь? Заманчиво, заманчиво.
- Лет тридцать. А может, сорок. Как дела пойдут. Я то нигде не учился по сути, в деревне жил, всё мучился, себя контролировал, всё один да в тревоге. Людей и не знал. Не знаю, заслуживают они все, чтоб ты их всех под себя перекроил, или стоит за них побороться. Пойду в город, к людям, поучусь, посмотрю на людей. А там и пойму… А ты мои уменья попробуешь, какие я сам не знаю…
- Ладно. Согласен. Купил, – закивал бес, приближая лицо свое к лицу Басина. – Только знай, Басин. Свои мысли ты от меня не утаишь. Заподозрю, что обмануть меня хочешь, уничтожу на месте.
- Я ж у тебя в кулаке… - усмехнулся Басин. – Ты ж говоришь, выхода нет…
- И-и-и-ы! – завыл бес, исчезая в проеме двери. – В кулаке, да. Заходи в дом. Утро приходит.
Басин зашел вслед за ним, и закрыл дверь. И наступила тишина.

А в обед, когда солнце стояло над лесом, согревая кроны деревьев и поляны, а птицы безумствовали по деревне – на территории, возвращенной людьми Природе, дверь дома открылась, и из нее вышел человек. Не вполне молодой, но и не старый. Чем-то отдаленно он напоминал молодого Басина, но в то же время был другой. На лице его отразилась какая-то неведомая ранее решимость. С ироничной ухмылкой, не злой, но горькой, он оглядел свой дом, отпустил с цепи собаку, а потом, подхватив полупустой рюкзак, решительно зашагал прочь по дороге, из деревни. От своего прошлого, казавшегося теперь ему жалким, в будущее, которое он сам хотел сотворить. И хочет того или не хочет этот бес, он ему поможет.
Когда он ушел, на дороге посреди деревенской улицы из пустых домов осталась стоять только Бурка, озадаченно оглядывая окрестности, а потом уверенно направилась в лес.
Tags: короткие расказы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments